ЦЫГАНКА

Каждое воскресенье в театре давали балет. И нежная балерина в белой пачке выплывала на сцену в лунном свете прожекторов. И такими хрупкими казались ее руки, и такими мягкими были движения, что захватывало дыхание, и что-то трепетало крыльями бабочки в глубине души. И она срывала пышный букет аплодисментов и убегала, раскрасневшаяся и счастливая.

А из глубины зала на нее смотрели огромные черные глаза... Глаза, наполненные любовью, глаза, широко, по-детски, раскрытые. То была цыганка, и она в первый раз открывала для себя волшебную сказку, которая уносила ее в хрупкий и нежный мир, где кротко правила грациозная балерина в белой пачке.

После спектакля цыганка убегала домой, с отчаянием оглядываясь на каменный силуэт театра, словно захлопывая свою книгу с волшебной сказкой.

И она возвращалась домой. Надевала дешевые пластиковые браслеты и ожерелья, цветастые, пестрые юбки, распускала свои иссиня-черные волосы, схваченные скромной и тонкой заколочкой... И загоралась в ее глазах страсть, огненная, сжигающая душу, осушающая слезы, затмевающая реальность. И цыганка танцевала. Взлетали ее руки, оплетенные красными нитями браслетов, волновалась высокая грудь, таившая много сладких тайн, приоткрывались ситцевые юбки, показывая стройные загорелые ноги, и лукавым огнем горели ее слегка прикрытые глаза, и алым румянцем покрывались щеки, на которые падала тень от длинных ресниц. И падала ночь, удушливая, пропитанная запахом костра, и цыганка любила. Мужчина пил терпкое красное вино с ее горячих губ, пил непорочно-огненную страсть из ее сердца. И в любовно-винном угаре пролетали ночные часы, и горячие слова углями жгли ее душу.

А потом, когда солнечные лучи ласкали холодно-розовую глубину небосвода, цыганка засыпала, и, чтобы длинные, жесткие волосы не падали на лицо, она собирала их в пучок, захватывая скромной и тонкой заколочкой. Хрупкими казались ее руки, протянутые к восходящему солнцу, мягкими волнами спокойно вздымалась ее грудь, и слегка подрагивали длинные, тонкие ресницы, и такой нежной казалась она под холодными утренними лучами, что захватывало дыхание, и что-то трепетало крыльями бабочки в глубине души мужчины, любившего ее.

Наутро Пилар завязывала грязную цветастую юбку узлом на талии и, захватив стайку чумазых малышей, шла добывать себе хлеб.

- Подойди, погадаю, - лукаво звучал ее чуть хриплый голос, и недобрым светом искрились черные, неестественно огромные зрачки. И ловкие блестящие пальцы скользили в поисках денег и золотых украшений жертвы, зачарованной непроницаемостью взгляда и лживым алым ртом.

А потом она шла по заплеванному полу вагона, держа за руку вертлявых цыганят, и пот стекал по ее спине, и она пела, звонким, чистым и жалобным голосом: «Помоги-ите, люди добрые… Помоги-ите на хлеб…»

Так проходил день, и Пилар, шлепая своих подопечных, попадавшихся под руку, брела домой. Ее грязная юбка волочилась по земле, оставляя длинный волнистый след.

Вечером она опять танцевала, надев на руки пластиковые браслеты и ожерелья и распустив волосы. И огонь, горевший на ветру, был ее музыкой. И алой тканью летела ее душа к Богу, вырываясь из жарких объятий цветастых платков, и свобода наполняла ее прекрасно неистовые глаза, делая ее похожей на ангела, пусть и падшего. И чем красивей была цыганка, тем более ей завидовали душистые белые цветы, распускавшиеся ночью, которые она потом душила своей простой и скромной заколочкой.

И потом ночью Пилар бежала к реке, и ледяные капли хрусталем стекали по ее иссиня-черным волосам. И она задыхалась от холода, от холода прозрачной воды, жегшей пламенем ее лицо. И цыганка сжимала губы и кусала концы волос, потому что боль терзала ее, а она не могла плакать.

И падало утро мертвыми лучами на безжизненно спящее тело цыганки.

Наступал четверг.

Подобрав волосы простой заколочкой, Пилар мышкой кралась по узким улочкам. Ее пестрая юбка неслышным шлейфом летела за ней и обвивалась вокруг стройных ног. И, боясь жестоких взглядов, она робко протягивала ворованные деньги в обмен на билет в театр, билет в волшебную страну грез, где правила грациозная балерина в белой пачке. И сжав грязными пальцами желтую жесткую бумагу, Пилар бежала…

Бежали стрелки часов. Полдень, пять часов, полночь.… Начался ливень, и цыганка не могла танцевать, и гас костер, и в мокрой золе Пилар искала свое будущее.

Всю пятницу шел дождь. Беспощадные струи залили холодом желоба улиц, и стонали деревья, не в силах выпить ледяное вино неба, и падали люди, уносимые беспощадным потоком, и раненым волком выл северный ветер.

Спектакль отменили. В теплом балетном классе девочка грустно повторяла па прекрасной королевы страны сказок. Она была маленькая и грациозная, и до того трогательны были ее движения, что северный ветер трепетал крыльями бабочки, когда пролетал мимо большого полукруглого окна.

А на скользких ступенях высокого здания театра стояла цыганка. Цыганка в простом белом платье, с черными волосами, схваченными изящной заколочкой, в плетеных сандалиях, обвивавших ее стройные лодыжки. Она не боялась ледяного ветра, хлеставшего ее водяным кнутом по лицу, она была свободна, и она была королевой.

Шел дождь, с хрустом лилась вода к ногам Пилар.

Шел дождь, и лицо цыганки было мокрым.

Мокрым от слез…