ОДУВАНЧИК

Он сел за свое роскошное пианино. И чистый серебряный поток музыки залил всю комнату. И ледяной голубой поток счастья - его душу. За окном бесновались деревья, пытаясь вытащить из жирной черной земли свои узловатые ноги, а северный ветер бичом дождя бил зеленые головы. А он – он был счастлив, слепо и безумно, как бывают счастливы выжившие в катастрофе.

Он вышел. Вышел, забыв закрыть крышку пианино. И позже его мать, захлопнула рот, полный белых и черных клавиш, и, роняя слезы, накинула на черное бархатное дерево узорчатую разноцветную ткань.

Серый чемодан, похожий на серый камень, с гулким грохотом упал в зияющую пустоту багажного отсека.

Молодой человек с красивыми руками увидел хрупкую и нежную девушку, похожую на розовый тюльпан на тонкой ножке, который так хочется сорвать, чтобы потом он завял в хрустальной вазе у изголовья кровати. Похожа она была чем-то испугана. Она держала в руках чашку кофе и не пила его, глядя на взлетающие в голубую пустоту счастья самолеты.

- Привет.
- Привет…
- Почему грустишь?
- Так, просто, - и она сделала глоток ароматного кофе, обжегшего горло.
- Ты уезжаешь?
- Да.
- Куда?
Она молчала, чувствуя, как горячая вода жжет ее сердце.
- Куда же?
- В Париж.
- Я тоже. Ты на совсем?
- Как это?
- Ну, навсегда уезжаешь? – с улыбкой сказал он.
- Нет.
- А почему? – и его брови в точности повторили этот вопрос.
- Мне нравятся одуванчики перед крылечком в деревне. Знаешь, такие ласковые пушистые солнышки.
Объявили рейс. Где-то еще глухо падали чемоданы, и спешили опоздавшие пассажиры.
- Я тебя еще увижу?

Но она уже исчезла, смешавшись с узорчато-разноцветной толпой.

В самолете ее не было. Но он почти забыл о ней. Железные крылья уносили его к счастью, а в душе его звучала музыка, музыка черно-белых клавиш, и танцевали под нее почему-то ласковые и пушистые солнышки одуванчиков.

И приземлился на серую, мокрую от дождя землю самолет. И что-то схватило его трепетавшее от счастья сердце в кулак, когда он увидел разноцветно-узорчатую толпу людей, говорящих на чужом языке. И он получил свой серый камень-чемодан из вежливых рук. И он пытался искать ее, но трепещущее сердце гнало его прочь. И так началась жизнь…

А где-то далеко ветер, воя от боли, продолжал стегать веревками дождя зеленые головы деревьев.

Началась жизнь.

Его красивые пальцы стали узловатыми, морщинами покрылось гордое лицо, и глубокими ранами было изрезано все еще трепещущее сердце, когда он ступил на жирную черную землю кладбища Сен-Женевьен де Буа.

Было тихо, только где-то вдали слышалась одинокая песня кукушки. Медленно кружились деревья, роняя на спокойные могилы кружевную тень печали. Скрипели мелкие камушки под подошвами его ботинок, и больше не трепетало сердце, словно чья-то рука отпустила его. Мягкий солнечный свет целовал его щеки.

Вдруг он увидел черный камень, покрытый узорчатой разноцветной мозаикой. Он не знал человека, покоившегося под ним, но слезы счастливым потоком струились из его прекрасных глаз, окаймленных морщинами.

Внезапно он почувствовал чье-то срывающееся дыхание, он обернулся. Там, впереди с огромным букетом желтых тюльпанов шла хрупкая женщина, так похожая на цветок на тонкой ножке…

Он побежал за ней, и что-то хрустнуло под его ногами.

Около черного камня могилы, покрытой узорчато-разноцветной мозаикой, рос одуванчик.

Одуванчик, похожий на ласковое пушистое солнышко.

Одуванчик со сломанным стеблем лежал, склонив свои желтые лепестки к черному граниту, истекая горьковато-белым соком.

Так начиналась жизнь.